Дома он лег на диван, а в глазах у пего вертелась голая девка. Ему хотелось говорить о ней, но жена ничего в искусстве не понимала. Она искала валидол и говорила, что нельзя быть таким старым дураком и за всех волноваться.

- Раньше бы за это намылили шею, - вдруг сказал он.

- Ты о чем? - спросила жена.

- Поставили, понимаешь, статую... Со всеми подробностями, - опять заволновался Коробейников. - Женское тело, конечно, красиво...

Он хотел развить мысль, но запутался. Красиво-то красиво, с этим никто не спорит...

Жена подождала, что он еще скажет, но не дождалась и ушла на кухню.

Коробейников лежал на диване и думал. В голове у него завелись какие-то новые мысли об эстетических потребностях.

Он никогда о них не думал. От этих мыслей ему было плохо, будто завезли новую мебель и производили в голове перестановку.

Ночью ему приснился Боря, моющий девку на профсоюзном собрании. Сердце быстро задергалось и чуть не оторвалось, жена вызвала среди ночи "скорую помощь", и Коробейников до конца недели пролежал дома.

По телевизору каждый день показывали аэробику, но эта современная физзарядка ему тоже не нравилась - хотя девицы и были одеты в гетры и в купальники, но Коробейников чувствовал в аэробике какой-то подвох. Новые мысли не покидали его, но и никак не укладывались. Он думал о художниках, которые рисуют и лепят обнаженных женщин, о женщинах, которые позируют им, и о таинственном худсовете, который разрешает все это делать. Похоже, что художники не совсем нормальные люди. Странный озабоченный народ. Возможно, он чего-то недопонимает - споры на эту тему затихли лет двадцать назад, а он до сих пор о них ничего не слышал - где, когда? Эстетические потребности надо, конечно, удовлетворять, но детям никак нельзя смотреть на подобные вещи. И шахтерам. А кандидатам наук - подавно.

Нет, тут какая-то дальновидная государственная политика, думал Коробейников. Рожать стали меньше, вот и ставят для поднятия духа каменных девок.