Мисс Адамс несколько привыкла к голове и даже сдружилась с нею.
Когда она утром входила в лабораторию, с порозовевшими от ходьбы и свежего воздуха щеками, голова слабо улыбалась ей, и веки головы дрожали в знак приветствия.
Голова не могла говорить. Но между ними скоро установился условный язык, хотя и очень ограниченный в мимической части лексикона. Опускание головою век означало "да". Поднятие их вверх - "нет". - Несколько помогали и беззвучно шевелящиеся губы.
При помощи этого мимического языка головы и обычной речи мисс Адамс, им удавалось даже вести разговор "по вопросно-ответному методу": мисс Адамс задавала вопросы, голова сигнализировала "да" или "нет".
- Ну, как вы себя сегодня чувствуете? - спросила мисс Адамс.
Голова улыбнулась и опустила веки "хорошо, благодарю"...
- Как провели ночь?
Та же мимика.
Мисс Адамс забрасывала голову вопросами и проворно исполняла утренние обязанности. Проверила аппараты, температуру, пульс. Сделала записи в журнале. Затем, с величайшей осторожностью, омыла водой со спиртом лицо головы при помощи мягкой губки, вытерла гигроскопической ватой. Сняла кусочек ваты, повисший на щеке. Промыла глаза, уши, нос и рот. В рот и нос для этого вводились особые трубки. Привела в порядок волосы.
Руки ее проворно и ловко касались головы. На лице головы было довольное выражение.
- Сегодня чудесный день, - оживленно говорила мисс Адамс. - Легкий, морозный воздух. Так и хочется дышать всей грудью. Смотрите, как ярко светит солнце. Совсем по-весеннему!
Углы губ профессора Доуэля печально опустились. Глаза с тоской глянули на окно и остановились на мисс Адамс.
Она покраснела от легкой досады на себя. Она, с инстинктивной чуткостью женщины, избегала говорить обо всем, что было недостижимо для головы и могло лишний раз напомнить об убожестве ее физического существования.
Она испытывала какую-то материнскую жалость к голове, как к беспомощному, обиженному природой ребенку.