— Общества, учрежденные в 2020-х и в 2030-х годах, объявили, что через два-три года придут к полному истощению, — сказала Розалинда. — Только одно из них придержало свое мертвое мясо. У большинства его раскупили предприниматели, занимающиеся информатикой, и университеты.

— Кто-то рассчитывает получить с этого прибыль? — спросил я.

— Не задавай глупых вопросов, Мики! — Под этим она подразумевала мою неспособность преображать информацию в полезные знания. — Они — не просто покойники, они — огромнейшие библиотеки. Теоретически память их в полной сохранности, по крайней мере настолько, насколько болезнь и смерть позволяют ее сохранить. Существует вероятность пятипроцентного стирания. Мы можем использовать естественные языковые алгоритмы, чтобы проверить их и снизить уровень стирания до одного процента.

— Слишком много хлопот, — возразил я.

— Ерунда. С этой памятью можно работать. Твои воспоминания о собственном семнадцатилетии наверняка стерлись на пятьдесят процентов.

Я попытался припомнить свой семнадцатый день рождения, но мне так ничего и не пришло в голову.

— А что, разве на мое семнадцатилетие произошло что-то особенное?

— Ничего особенного, Мики.

— Кому нужна подобная информация? Она устарела, она чепуховая, доказать ее происхождение будет непросто… а ее достоверность — тем более.

Она смолкла и нахмурилась, явно расстроенная:

— Ты собираешься вставлять мне палки в колеса, да?

— Ро, я отвечаю за финансирование проекта. И вынужден задавать разные дурацкие вопросы. Насколько ценны будут для нас эти головы, даже в том случае, если мы извлечем из них информацию? И, — я приподнял руку, переходя к самому главному, — что, если для извлечения информации потребуется вторгнуться в их мозг? Мы не имеем права их расчленять — ты ведь связана контрактом.