Она не собиралась приходить. Он сел. Несомненно, любая разумная шлюха поняла бы значение взглядов, которыми они обменялись. Три соверена лежали нетронутыми. Эта дура не явилась за тем, что могла бы получить.

Отец давно уже должен был с ней закончить. Поежившись от холода, он отбросил одеяло и встал с кровати. Он не знал, где Уильямс держал его одежду, поэтому надел брюки и рубашку, которые были на нем вечером. Схватив золотые монеты, он заспешил по коридору.

Яркий огонь пылал в камине комнаты для гостей. На кровати кто-то лежал. Она... Джон подошел и мягко положил руку ей на щеку.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как она улыбнулась. Не было ни замешательства, ни сонливости во взгляде.

– Я все думала, придешь ли ты, – сказала она.

– Бог ты мой, ты должна была прийти ко мне!

Она рассмеялась.

– Вряд ли я смогла бы это сделать. Но раз уж ты здесь, смотри, не простудись – и приглашающим жестом приподняла одеяло.

Он стремился сдержать дрожь, но не мог. Он словно лежал с дочерью величайшего правителя мира. В ней не было ничего от шлюхи, совершенно ничего. Все шлюхи грубы, глаза их выстужены горечью пережитого – как будто всё они знают и нет для них ничего святого. Но здесь были только невинность, трепетная чистота – и ужасающая похоть.

Она позволила ему себя раздеть. Обнаженная, она привлекла его к себе, сняла с него одежду.

– Пошли, – она встала с кровати.

– Пошли?

– К камину. – Обняв друг друга за талию, они подошли к огню. В комнате было тепло; ее служанка, очевидно, развела огонь не более часа назад. – Скажи правду, – заговорила она. – Я первая?

– В каком смысле?

– Первая, в которую ты по-настоящему влюбился. – Она коснулась его – столь бесстыдно и столь чудесно.

Он взглянул вниз, на ее руку, поражаясь тому, что этот простой жест может принести такое удовольствие. Он еле держался на ногах.

– Да! Я люблю тебя!