Мысль о континенте промелькнула в голове и у Генри, когда он смотрел на отца. Он любил Клонмиэр, любил свою семью и считал, что рудник - это разумное предприятие, вполне осуществимое и полезное людям и вообще всей стране. Если это, к тому же, означало, что он сможет поехать во Францию, в Италию, Германию, Россию, сможет увидеть картины, услышать музыку, словом, познакомиться со всем тем, что они, бывало, обсуждали в Оксфорде, - ну тогда, чем скорее Голодная Гора обнажит свои недра для лопаты, кирки и машины, тем лучше.

Его брат смотрел в окно, на залив, который лежал там, внизу. У него и его сестры Джейн были самые темные волосы из всей семьи. Темный оливковый цвет лица и карие глаза придавали их внешности что-то южное, испанское, может быть, даже цыганское, то, чего совсем не было у других.

Шахты на нашей горе, думал он, грохот машин, который распугает птиц, кроликов и зайцев, толпы несчастных рабочих, которые будут день за днем трудиться под землей, счастливые тем, что получили работу, спасающую их от голода, и проклинать в то же время хозяина, который им эту работу предоставил. Он знает, как все это будет. Видел уже раньше, в Дунхейвене, когда отец вел там бесконечные разговоры о прогрессе. В глаза это были сплошные любезности и улыбки, но стоило отцу отвернуться, как люди начинали ворчать и шушукаться между собой, а потом вдруг обнаруживался сломанный забор, исчезала корова или начинала хромать лошадь - странная бессильная злоба.

Ладно, что там говорить, выстроит отец свою шахту, все они станут миллионерами, и дело с концом. До тех пор, пока его, Джона, не заставят надзирать за работами в шахте или вообще не навяжут какой-нибудь ответственный пост, ему все это безразлично, и если они не тронут вершину Голодной Горы, и он по-прежнему сможет натаскивать там своих собак и лежать на траве, греясь под солнышком, тогда пусть новая компания устраивает там хоть десять шахт, его это не волнует.