А на дороге — жены и дочки. Бредут с горшками за водой, к колодцу на том краю рынка, все — в яркой, вокруг бедер обернутой ткани, в пестрых платках, а груди — не нагие, как положено, прикрытые футболками или блузками, а что ж, коли правительство там, в столице, запретило женщинам полуголыми ходить!

В одном из киосков, в тенечке — кастрюля, а в ней — бутылки колы, фанты и имбирного эля, в воде охлаждаются. На том лотке — тощие жареные рыбешки с полусырым рисом, на этих — фуфу, что-то типа теста ямсового, можно полить мясным соусом с пряностями. Торговцы хлебом длиннющие батоны складывают — прямо как бревна в поленницу…

Тыльной стороной ладони Дэнни стер со лба смесь пота и пыли, снял бандану, под шлемом носить приходилось, чтоб пот в глаза не попадал. Наверно, с этими белыми кругами вокруг глаз, на грязной физиономии красующимися, он здорово смахивает на странного лемура.

На ломаном французском он заспорил из-за бутылки воды с худосочным пареньком. Торчит за прилавком и запрашивает за воду восемьсот франков, двинуться можно. Дэнни торговался, сбивал цену — и глядел вполглаза на худого серокожего человека, что брел по базару, подобно полусломанной заводной игрушке.

Брел — и играл на барабане.

Паренек передернулся, отвел глаза, а Дэнни все глядел. Толпа словно расступалась перед человеком, а он шел, беспрерывно продолжая бить в барабан. Волосы — длинные, спутанные, дико это здесь, африканцы же длинных волос не носят. А уж разгуливать в экваториальную жару в бесформенном, грязью забрызганном пальто — это примерно как в духовке себя поджаривать… только человек, похоже, не замечал. Ничего он не замечал, смотрел куда-то вдаль, на что- то, видное ему одному.

«Huit-cent francs». — Парнишка стоял на своем прочно, бутылка — в руке, Дэнни не дотянуться.