- Адресуйте послание проктору, - начал он, отчетливо выговаривая слова. - От нашего возлюбленного архиепископа. Добавьте все его обычные титулы.

Джон кивнул и склонился над листом бумаги. Хильдерик продолжал медленно диктовать, давая возможность, секретарю все записать. Голос старика был полон иронии.

- Нет надобности говорить, дорогой проктор, что мы сделаем все от нас зависящее, чтобы помочь в резне, которая последует за вашим разбирательством. Я ничуть не опасаюсь преждевременных действий с вашей стороны, будучи уверенным, что ваши страх и жадность сделают излишними поиски даже малейшего предлога для отсечения голов и рук. Мы благословим любое кровопролитие. Не сомневайтесь, что мы по-прежнему будем ползать у ваших ног в надежде на любую подачку, которую вы соблаговолите кинуть нам, недостойным. - Хильдерик глубоко вздохнул и отошел к своему столу.

Джон кончал записывать, изо всех сил стараясь скрыть потрясение. Неужели архидьякон говорит все это всерьез? Неужели он и в самом деле намерен представить такое послание на подпись епископу?

- Дело не требует спешки, святой отец, - пробормотал Хильдерик, не оборачиваясь. - Бром просто пожелал прочесть послание за ужином. Вы сами можете отнести его. Надеюсь, вы перепишете все в точности.

- Конечно, архидьякон. - Секретарь поднялся на ноги и стал трясущимися руками собирать письменные принадлежности. Хильдерик сам подписал себе смертный приговор...

Только снова оказавшись в коридоре, Джон позволил себе перечитать слова, которые набросал на листе. Не может он передать Брому подобное послание! Однако властью изменить его он не обладал...

Глубоко вздохнув, Джон повернулся и направился в маленькую часовню Святой Екатерины. Дверь в нее была открыта, и перед алтарем, опустив голову на руки, сидел Годфри.

Джону следовало бы пройти мимо невежливо прерывать молитву, но он был не в силах этого сделать. Поза Годфри говорила об отчаянии, усталости, безнадежности. Казалось, блестящий ученый церковник видел перед собой крушение своего мира.