Я до сих пор отчетливо помню ее запах, волнующий и неописуемый, иногда непереносимый: от нее пахло старыми костями и бегущими кроликами. В этих видениях я сперва выслеживал ее на песчаном пляже, но неверная цепочка отпечатков ее лап уводила меня все дальше и дальше по кривым дорожкам и травянистым лугам. Мне так ни разу и не удалось увидеть ее дольше, чем на долю секунды: она всегда была белым сполохом где-то на периферии моего поля зрения. И однажды настал день, когда она заговорила со мной.

— Иди, — молвила она. — Иди и учись.

Остров Малышки был полон затерянных мест. Там были лабиринтоподобные пещеры, точки и линии на песке, которые превращались в слова, стоило мне приглядеться, а еще запахи, которые напоминали мне старые записи с грампластинок Хозяина. Она обучала меня. И я учился. Каждый раз пробуждение от этого странного сна было все более полным. И когда я заметил, что кот как-то по-новому наблюдает за тропами робопауков, мне стало ясно, что у него тоже есть такое место, куда он уходит по ночам.

Постепенно я стал понимать речь Хозяина. Звуки, что сперва означали только гнев или удовлетворение, превратились в слова бога. Он заметил это, но только усмехнулся и взъерошил мою шерсть. Теми долгими вечерами, когда до самого горизонта море было черным, как нефть, а вся вышка под порывами ветра звенела, как колокол, он стал говорить с нами все больше и больше, со мной и с котом. Его голос тоже был темным, но глубоким и нежным. Он рассказывал нам о своем доме, об острове в бескрайнем море. От него пахло горечью. Тогда я впервые постиг, что существуют такие вещи, о которых нельзя поведать иначе, нежели непроизносимыми словами внутри слов.

Кот со своей задачей справляется мастерски: зависает в воздушной струе на долю секунды, затем приземляется на верхушку башни. Его когти отстукивают маскировочный код, из которого башня делает вывод, что это всего лишь пташка небесная или обломок льда, занесенный сюда ветром.