--Слушайте! -- воскликнул доктор Гростет,-- я готов поклясться, что она пропела отрывок из "Аиды"! "Никогда не угасающая, бесконечная любовь!" Но нет. Она говорит не по-итальянски. И я ни слова не понимаю.
Мбама прошла слева от Барнса, и он проводил ее взглядом так далеко, как только мог. Белые пульсирующие вспышки поблекли так же неохотно, как постепенно затихает треск остывающего попкорна, прыгающего по сковородке.
--Мисс Мбама удивительно похожа на королеву Нефертити, не считая, конечно, цвета ее кожи,-- сказал Барнс.
--Аида была эфиопкой, а не египтянкой,-- сказал доктор Гростет,-- запомните это, если не хотите попасть впросак в обществе музыкантов. Кстати, и египтяне, и эфиопы являются кавказцами. По крайней мере, в них много кавказской крови.
--Для начала извольте предъявить свою генеалогическую программу. Нельзя точно опредилить расу, не зная программы,-недобро хмыкнул Барнс.
--Я просто хотел помочь,-- ответил Гростет и отошел, нахмурившись, словно доктор Циклоп, у которого болит живот.
В лабораторию зашли два мужчины. Оба в белом. Один краснокожий, другой азиат. Доктора Большой Медведь и Жвачка. Краснокожий лингвист поздоровался: "Хау!" и прикрепил к животу Барнса крохотный передатчик. Желтокожий лингвист попросил у Нейштейна тысячу извинений и вежливо отодвинул его в сторону.
Темное, широкое, с большим носом лицо Большого Медведя склонилось над Барнсом, и на мгновение тому почудилось, что Большой Медведь стоит на краю огромной равнины, поросшей высокой желто-коричневой травой. Где-то вдалеке полуголые люди с перьями в волосах скачут на разукрашенных пони, а рядом пасется стадо величественных крутогорбых темных бизонов. Барнсу послышался мужской голос, поющий на непонятном языке; переливистые звуки песни были исполнены грусти.
Постепенно видение растаяло. Вновь зазвучал голос женщины.