- Зачем дверь обнимаешь, а? - спросил он со всей серьезностью протяжным, скрипучим голосом. - Бабу обнимай лучше, зачем дверь? Елка холодная, сырая деревяшка. Ай-я-яй! Баба лучше!

Другой старик мелко перетряхивался от смеха. Лебедев с изумлением узнал своего недавнего гостя: старичка, пахнущего сеном. И только тут до Николая начала доходить ситуация. Он вспомнил непонятное проникновение старика в дом, его странные речи, мохнатую ладонь, прижатую к своему лицу, усыпляющий запах сена, пробуждение бог знает где...

- Чудится мне, что ли? - пробормотал Лебедев.

- Прежде больше чудилось! - живо отозвался его знакомец. - Народ был православный, вот сатана-то и смущал.

- Сатана?!

- Ну, сила нечистая. Мы-то вот кто? Нечисть, нежить - одно слово!

- Вы?! - невежливо ткнул пальцем в "своего" старика Николай.

- Агаюшки, ага, - закивал тот. - Я и вот он, дзё комо. Слышька, дзё комо, - обратился он к узкоглазому старичку, - твой Мэрген ничегошеньки не понимает, а?

- Не понимает, однако, - согласился тот уныло.

- Ты, внучоночек, присядь покудова, - ласково пригласил первый старичок. - Мы с тобой никак промашку дали.

- Да в чем все-таки дело?! - потребовал объяснений Лебедев.

- Дело - оно простое. Деревенька, вишь ты, была тут в старину. - Он повел вокруг мохнатой лапкой, и Николай увидел, что и впрямь изба, на крылечке которой он сидел, была крайней в порядке покосившихся, почерневших, давно заброшенных домов и заросших жухлой травой огородов. Деревеньку Завитинкой звали, а речку - Завитой. Прежде шире была, бурливей, а теперь - шагом перешагнешь, иссохла - с тоски, может? Жили, да... Помню, было время - чужаки желтоликие приходили, а то бандиты-разбойнички, так мужики за берданы брались, бабы - за вилы.