– Ах, Прын. И что он говорит?
– А он сообщает, что вы гуляете в голом виде по улицам с целью совращения несовершеннолетних. И что никакой справки от врача у вас нет.
– Есть, – сказал Нестор.
– Здесь не написано, что вам позволяется ходить голым, – сказал милиционер, разглядывая бумажку.
Светлана задернула занавеску. Каринка с Маринкой посидели немного, ожидая, но спектакль закончился.
Прын ел суп. Он жил одинокой и волчьей жизнью, где-то работая, зачем-то шляясь по ночам. Никто не знал где и зачем.
Иногда он пропадал надолго, потом неожиданно появлялся.
Иногда он выходил из-за угла на совсем неожиданой улице, подходил и говорил совсем неожиданые слова, которые ничего не значили поначалу, просил закурить или замечал о погоде и снова исчезал. Его немного боялись – так, как боятся черного кота – веря и не веря одновременно.
Сейчас он ел суп – неторопливо, помешивая ложкой, вдыхая пар, всплывающий в косых солнечных лучах. Суп больно обжигал язык, но Прын любил боль, боль помогала думать.
Он думал.
Он привык думать много и упорно. Нет ничего сильнее, чем мысль, если она направлена – так маленькая деревянная палочка становится стрелой.
Утром он вернулся из неудачной поездки в Мариуполь.
Поездка была неудачна по очень простой причине: она закончилась в трех километрах от города. Из города никого не выпускали. Город одели в ожерелье из колючей проволоки и поставили ежи на дорогах. С наружной стороны колючей проволоки внешнее население копало канавы и заливало их вонючим черным раствором, похожим на деготь. На все вопросы ответ был один и тот же: ничего страшного, идут плановые учения, все кончится через два-три дня.
Возможно, действительно кончится, но не для всех. Уж он то здесь не останется.
Прын улыбнулся. Он улыбался очень широко, но без тени веселости. Просто рот был таким широким. Продолжая улыбаться, он встал, сделал шаг к зеркалу и выдавил прыщик.