– Спа-си-бо…

Они вдвоем засмеялись, точно между ними, такими разными, зазвенела-протянулась хрустальная нить.

– Пей. Да не хватай!: обожжешься, – прикрикнула Афимья, поддерживая Гайли голову.

…Гайли проснулась на закате. Он вливался в отворенную дверь и разгонял по углам тени. Развешанные под потолком и у печи пучки целебных трав казались мохнатыми зверушками. Травы источали сухой летний аромат, еще в избушке пахло глиной и молоком. И деревянным маслом от лампады перед ликом Богоматери в углу. Красный огонек трепетал за толстым стеклом. А за дверью на закате чернели вздернутыми ветками висельники-тополя и скрипели вороны над жальником. Закат рождал неодолимую тоску. Знахарка почувствовала это и захлопнула двери. Наклонилась над Гайли:

– Пей.

Когда ведовское зелье было выпито, Афимья ополоснула чашку, налила молока, протянула кусок хлеба. Опасения Гайли оказались напрасными – еда проглотилась тут же и без вреда для здоровья.

Сидя за столом, знахарка перебирала и складывала в охапки травы, и руки ее сновали, как паучки.

– Тебя как звать?

– Гайли. "Цветок" по-жемойски.

– Красиво. Спи теперь. Утром Ян до станции проводит, Доколька называется. С конем я договорилась.

– Афимья… скажи мне. Откуда ты догадалась… про зелье?

Стебельки рассыпались по столу, резко запахло руткой и бессмертником.

– Так тебя же скрутило от одного запаха.

– Ты сварила его раньше, чем это заметила. Зелье смертельно ядовито, – как по писаному, отчеканила Гайли, – но при этом не вызывает привыкания, и, пьешь ли его, по виду не скажешь: руки не трясутся и зрачки не плавают. Откуда же ты догадалась, что я глотаю его все время, как воду – чтобы не умереть?

Случ-Мильча – Доколька, Хотетская гребля

Среди черных еловых лап прыскали рябиновые огоньки. По синему плыли белые облака. Немилосердно жарило солнце. Тряский ход телеги смягчало сено, устилавшее дно, и Гайли качалась в нем, как в душной колыбели, бездумно глядя в небо.