Потому, что почувствовал, как оно пульсирует, как кровь по его желудочкам перетекает… Со скрипом, надо сказать. Помнишь такой старый анекдот, о том, как сороконожку попросили рассказать, в каком порядке она при движении ноги переставляет. Бедная задумалась – и сдохла. Вот, кажется, и я уже начал… задумываться. Правда, у тебя другой случай: исчезла цель. Такая, за которую не жалко жизнь отдать, о которой не принято говорить вслух «высоким штилем», но которая живет в тебе, как… – Гера замялся, подбирая слова, – как… сердце! И не видишь ты его, и не чувствуешь, но оно с тобой с самого рождения, без него ты умрешь…

– Только сердце – оно у всех есть, а такая цель… Ее же заложить надо, сформировать.

– Вот-вот, значит, учителя у тебя правильные были с самого детства!

– Уф, командир, просто наваждение какое-то! Совершенно отвлеченный разговор так неожиданно быстро уперся как раз в то, с чем я к тебе и пришла. Точнее, с кем… Фу, запуталась! О ком хотела с тобой поговорить. Вот так будет правильно. Историю моего самого раннего детства ты, надеюсь, хорошо помнишь?

Талеев кивнул. Как и все в бывшей «Команде», он прекрасно знал историю о маленькой-маленькой девочке, которую в горах близ афганского города Герат на границе с Туркменией подобрал отряд советского спецназа, возвращавшийся с задания. Крохотный ребенок был при смерти от голода, жажды и огнестрельной раны в боку. Бойцы взяли ее с собой, подлечили в приграничном военном госпитале и переправили в Москву. Там определили в самый лучший интернат и продолжали относиться к найденышу, как к «дочери отряда»: забирали к себе домой на выходные и даже просто по вечерам, организовывали замечательный отдых каждые каникулы, любили, воспитывали, учили… Правда, немножко по-своему. Потому и стала черноволосая и черноокая восемнадцатилетняя восточная красавица курсантом Высшей школы КГБ, отличным стрелком и разведчиком, мастером всех возможных единоборств. Да и потом…