И Конан вдруг увидел того, кто говорил. Увидел, хотя и сам он теперь не имел ни глаз, чтобы видеть образы, - ни ушей, чтобы слышать слова.

Тело говорившего было словно соткано из звезд и клочьев туманностей, голос шел волнами космического излучения, а седая косица на затылке распласталась вдоль всего Млечного Пути, - но перед взором Конана он не мог остаться неузнанным.

Ибо грош цена тому, кто не узнает своего Учителя, - в каком бы из миров они не встретились.

- Здравствуй, Рамирес...

- Здравствуй, Конан.

(И пульсировала Вселенная от их разговора, взрываясь вспышками сверхновых и зияя бесповоротной тьмой "черных дыр").

- Вот мы и увиделись снова.

- Да, увиделись. А разве ты удивлен этим? Я же предупреждал тебя, что мы расстаемся не навсегда.

- Не навсегда. Но оказалось, что и не надолго.

- Значит, этим ты удивлен, ученик мой?..

- Удивлен. С момента нашего прошлого расставания миновало куда больше времени.

- Ты, оказывается, еще не забыл эти слова - "время", "расставание"... Значит, тебе еще только предстоит забыть их.

- Почему, Учитель?

- Ты еще спрашиваешь - почему... Неужели ты еще не понял, что сейчас ты находишься там, где нет никакого "времени"? А такой вещи, как "расставание" - нет не только здесь, но и вообще нигде...

- Начинаю понимать, Учитель. Поэтому мы и не можем никогда расстаться с тобой на нашем Пути?

- И со мной... - прозвучал еще один голос.

И хотя в нем тоже не было ничего, что, по меркам живущих, определяет тон, высоту или интонацию, Конан мгновенно узнал, что голос этот принадлежит женщине.

Потому что тому, кто наряду с Учителем не узнает Возлюбленную, цена тот же грош...

Непрерывно менялись черты ее лица - лица, которое было подобно голосу, - и Конан видел перед собой то дочь пастуха в домотканом платье, которая приняла смерть в конце шестнадцатого века... То быструю в движениях, улыбчивую женщину, которая вплоть до своей нелепой гибели на самом рубеже второго и третьего тысячелетий продолжала интересоваться старинным оружием.