Люди вскакивали с мест, свистели, орали, в воздух летели бумажные ленты серпантина и конфетти, хлопали хлопушки.

Всенародное ликование бурлило, грозя захлестнуть своими волнами ринг.

Рассел Нэш — невозмутимый мужчина на западной трибуне — поднял глаза на экран монитора, установленного над верхними трибунами сектора. Крупным планом показывали победителя. На его помятом черном лице застыла самодовольная гримаса. Лэбс старательно таращился в искрящийся вспышками фотокамер зал.

Круглолицый парень в надвинутой на глаза бейсболке положил тяжелую руку на плечо Рассела и, дыша пивным перегаром, восторженно заорал прямо ему в ухо:

— Он выиграл! Он все-таки выиграл, этот сукин сын!..

Рассел не шевелился. Перехватив его отсутствующий взгляд, парень отстранился и продолжал радостно орать, уставясь на светлый квадрат ринга внизу.

Странное, до боли в груди знакомое чувство внезапно охватило Рассела. Он приподнялся со своего места и стал пристально всматриваться в противоположные трибуны. Оттуда, из пестрого скопища маленьких человечков, на него смотрел кто-то, пока еще незнакомый, но тем не менее очень близкий, чей пристальный холодный взгляд смог отыскать Нэша в этом разношерстном зрительском винегрете. И Рассел понял.

Пора. Пришло время. Время для жизни и смерти.

Рассел встал и начал пробираться к выходу.

Он поднял воротник серого плаща, закрывавший половину лица, и, втянув голову в плечи, медленно двинулся по ступенькам к выходу мимо по-лицейских, стоящих возле самых дверей. Потом обернулся и еще раз посмотрел в зал.

— Дамы и господа, — вещал, приветливо улыбаясь, комментатор, — через минуту мы вручим победителю наш главный приз и пояс чемпиона!

— Здорово?! — обратился к Расселу коренастый сержант, стоящий слева в дверях. — Правда, здорово?!

— Что? — Рассел прищурился и, тяжело вздохнув, произнес: — А… Вы действительно так думаете, сержант?