Он оглядел собравшихся и повысил голос:

— Это всех касается. Обстоятельства изменились, как видите. Две мыши у нас; еще как минимум одна, причем стократ более опасная, разгуливает на свободе. Возможно, если худшие опасения Насти оправданы, мы имеем дело с десятками, а то и сотнями представителей разумного и цивилизованного народа. Вы понимаете, что это значит?

Академик кашлянул и спокойно закончил:

— Вторжение, товарищи. Обычное вторжение, возможность которого вполне серьезно рассматривалась в середине прошлого века. И я надеюсь, да-да, я надеюсь, что еще не все документы того периода пошли в печь… — дальше Элджи не слушал. То, что его интересовало, Добронравов уже произнес.

«Две мыши у нас», сказал профессор.

Отправиться к автовокзалу пешком, в час ночи, была, пожалуй, одна из самых тупых идей Виктора. Ив уже проклинал себя за то, что повелся. ФСБ-шники, они ведь как мыслят? Да точно так же. А потому, найдя в гараже машину, и не найдя хозяина, быстро сообразят проверить полуночный автобус. А то и операцию «Перехват» объявят, не приведи Господи… Это ж надо было так запаниковать от идиотского звонка! Да с какой стати…

Ив остановился. Да, так с какой стати ФСБ звонить подозреваемому и спрашивать его адрес? Чтобы напугать до полусмерти и дать время замести следы? Господи, да ведь его просто хотели выманить из квартиры!

— Я даже не идиот… — пробормотал Ив. Он уже обернулся, чтобы бегом броситься обратно, и внезапно — впервые в жизни — действительно почувствовал, как на затылке шевелятся волосы.

Пустынную ночную улицу ярко освещали десятки фонарей. Ветра не было, в безоблачном небе сверкала полная луна. Обыденность обстановки только подчеркивала весь ужас картины, открывшейся перед оцепеневшим человеком.

Посреди тротуара, ничуть не прячась, одиноко стоял волк. Вполне обычный серый разбойник с горящими зелеными глазами, крупный, матерый, из недобро ощеренной пасти на асфальт капала слюна. Даже простой встречи с волком ночью, в центре города, достаточно, чтобы до смерти напугать большинство людей; глазам же потрясенного журналиста предстало куда более жуткое зрелище.