Черный галстук охватывал могучую шею подобно петле виселицы. Пот бисером покрывал бледное, рябоватое лицо. Он приостановился в тени длинного навеса у входа в местный кинотеатр и извлек из кармана носовой платок. Руки у него были мускулистые и мощные, а пальцы он частенько сжимал в кулаки, пряча сбитые костяшки. В воздухе стояла прохлада, хотя сегодня в низко нависших облаках прорезалась трещина, а Главку никогда не нравилось солнце. Его тепло и отраженное от мокрого асфальта сияние напоминали о былых потерях — и в частности, об утраченной способности сожалеть. Солнечные лучи били в маленькие черные глазки и высвечивали зияющие бреши в мозгу, смахивающие на пустоты, оставленные на полке со старыми книгами.

Ноздри раздулись в сломанном носе картошкой. Веки полуприкрыты, платок вновь убран в карман, рука покоится на изящной черной тросточке… Словно на грубом холсте, выхваченном из мрака лучом «волшебного фонаря», Главк внутренним взором увидел унылого осла, запряженного в обшарпанную телегу, полную сетей, силков, сплетенных из ивовых прутьев клеток, со свисающими по бокам корзинами, полными чугунных звезд, которыми утяжеляют сети, чтобы их не снесло ветром… А вот и коноплянка, одуревшая в проволочном узилище, притороченном к скамейке возле возницы, горбатого и дряхлого птицелова… Предрассветная полумгла раннего весеннего утра накрывает улицу, словно тряпка клетку. Наставник юного Макса и единственный член семьи гримасничает, прикидывая, на какие поля наведаться и как далеко следует забраться на сей раз. В это время года они обычно отправлялись в Хаунслоу, за снегирями…

Вполуха прислушиваясь к тихому бормотанию своего хозяина-калеки, он, еще полусонный, пытается вязать силки из бечевок, едва не сваливаясь с телеги на трясучей булыжной мостовой. Он сидит позади, щелками опухших глаз уставившись в лиловый рассвет.