Мы с Лосем, сидим, такие, я смотрю – Лось уже на измене, и меня колбасить слегка начало, какие львы, на фиг, какие ветви? Но мне понравилось, как он замутил. А потом вот еще что. Это ж давно было, я тогда не знал, с кем Оберст завязан. Откуда мне было знать? Хрен его поймешь, да только в машину к нему я первый раз влез, словно с балкона рухнул.

Ну, то есть уже тогда почуял, что Оберст слегка не такой, как все мы. То есть, млин, чел как чел, башка и две руки, но не такой. Лось, и Фриц, и другие пацаны, их слегка потряхивало, когда с Оберстом за руку здоровались. Это позже началось, но я же видел. Точно пальцы в розетку пихали, передергивались почти незаметно. А что сделаешь, раз он главный? Приходится руку подавать. Да если такой человек, как Оберст, прикажет – сам под поезд кинешься, без базара.

А мне с ним за руку понравилось.

Понравилось, гадом буду, потому что…

…Потому что Бродяга Марш, приземлившись на Бете в первый раз, за три недели до собственной гибели столкнулся с таким…

Столкнулся с мечтой. Его парни тоже видели и просто обалдели, когда все это произошло. Их турма целилась на заболоченное речное русло между скал, а приземлилась посреди чистейшего золотого пляжа, под крутым глинистым обрывом. Наверх вели узкие ступеньки из шлифованного порфира, там кружили ласточки, а на краю обрыва стоял уютный домик, увитый виноградом, и паслись две козы. Еще где-то поблизости звенели струны, похоже на арфу. Все, больше ничего. Ах да, внизу, на пляже, у самой полосы бирюзового штиля, раскачивались качели, а на них лежала белая женская туника. Такие скрипучие древние качели, которые веками никто не производит специально, но встречаются чудаки, мастерящие их в собственных садах.

Так вот. Качели скрипели, женская туника, песок и океан. И халупа с виноградом наверху. Бродяга Марш наверняка здорово мечтал об этом, раз пустил слезу. Глюк длился почти час по корабельным часам, и целый час парни не могли взлететь.