Иными словами, когда я говорю вам, сэр, «страсть», то подразумеваю это понятие в его самом широком смысле, который не позволяет близости такого рода, которая может показаться вульгарной даме, с которой вы желали бы познакомиться. Оно говорит лишь об абстрактном, бестелесном, — как выразился бы кто-то, поостроумнее меня. Оно не оскорбит — о нет! — скорее облечет подносящего подарок ореолом тайны, который окажется неизмеримо притягательным.

Клерк протянул ему на рассмотрение томик, но Дарден лишь коснулся гладкого переплета и отказался, поскольку ему в голову пришла упоительная идея: его страницы он может изучать одновременно с возлюбленной. От этой мысли у него задрожали руки, как не тряслись с тех пор, когда его телом владела лихорадка и он страшился, что вскоре умрет. Он воображал себе свою руку, лежащую поверх ее, когда они переворачивают страницы, их взоры, устремленные на одну и ту же главу, один и тот же абзац, одну и ту же строку, одно и то же слово: тем самым они научатся страсти совместно, но по отдельности.

— Замечательно, замечательно, — сказал Дарден и после мельчайшего промедления, ибо он был скорее на мели, чем при деньгах, добавил: — Но мне понадобятся два экземпляра. — А когда брови клерка поднялись силуэтами двух испуганных чаек, обнаруживших, что бьющаяся в их когтях рыбина на самом деле акула, пробормотал, заикаясь: — И ккк-арт-ту. Карту города. Для Праздника.

— Разумеется, — ответил клерк, точно говоря: «Новообращенные повсюду, да?»

Дарден с кислой миной бросил только:

— Заверните вот эту, другую я возьму вместе с картой незавернутую.

И стоял чопорно, дрожа как струна от напряжения, пока клерк тянул время и отвлекался на пустяки. Он словно бы читал мысли клерка: «Отбившийся от Церкви священник, разуверившийся и не связанный никаким, заключенным с Господом заветом». Да, возможно, клерк был прав, но разве каноническое право не учитывает непредвиденное и равнодушное, сочетание чудовищности и красоты, составляющее самую суть джунглей?