Дарден оглядел комнату. Какая она голая, а ведь он прожил целых тридцать лет! Вот его прислоненный к трюмо мачете с красной рукоятью, вот вещевой мешок с порошками и жидкостями от сотни тропических болезней, а рядом — его порыжевшие сапоги. Вот монеты на столе: в медяном свете золото кажется почти алым. Но что еще? Только чемодан с двумя сменами белья, пожелтевший и рваный диплом Морроуской Духовной Академии и дагерротипы матери и отца в их мимолетной молодости: отец еще не превратился в академическую вошь с апоплексической сеткой вен на щеках, глаза мамы еще не прищурились подслеповато в гнезде морщин, их взгляд еще не стал колким, как битые стекла, залитые кровью.
Как выглядит комната той женщины? Без сомнения, свежая и убранная, но не голая, о нет! Там есть кровать с белой москитной сеткой и место для стакана воды, и ее любимые книги на тумбочке, а дальше — белая с серебром каминная полка и зеркало, под ним — ее трюмо, до отказа наполненное ночными сорочками с оборками и дневными сорочками с оборками и эротично оборчатыми сорочками для сумерек тоже. Пудры и лосьоны, чтобы кожа оставалась белее белого. Вязальные спицы и мотки шерсти или знаки не столь дамских увлечений. Быть может, она завела котенка со сливочной шерсткой, чтобы он играл клубками. Если она живет с родителями, таковы, вероятно, границы ее мирка, но если она живет одна, то у Дардена есть еще три, четыре других комнаты, которые можно заполнять ее пристрастиями и антипатиями. Нравятся ей флирт и болтовня? Любит ли она танцевать? Ходит ли на балы? Что она подумает, читая книгу, на титульном листе которой стоит: