Речи судей и присяжных были написаны так, чтобы внушать почтение и страх. И действительно, что-то чувствовалось грозное, когда полицейский говорил басом: «Встать! Именем Трора!». Но у полицейского был насморк, да и судьи постоянно путали слова и несли отсебятину. Хотя нет, все-таки дело было в мастеровых.

— Встать, — пробулькал Вану в самое ухо простуженный шепот. Именем… ап-чхи-Трора!

Ван испуганно поднялся с места. В зал торжественно вошли три одетых в черное, очень похожих меж собою и очень толстых человека. Шли они медленно и величественно. Но на полпути последний из них споткнулся и выронил толстый серый том, который нес в руке. Том упал и разлетелся на листочки. Люди в черном бросились на четвереньках эти листочки собирать.

«Трор, конечно, расхохотался бы, — подумал Ван. — А я вот не могу…»

Наконец суд уселся на свои места.

— Начнем, — произнес человек в черном, что сидел в центре. При этом он посмотрел на сидящего слева. Тот поднялся.

— Именем Трора, — изрек он, — вы обвиняетесь в государственной измене. Признаетесь?

— В чем? — изумился Ван.

Тогда судья поднялся и объявил, что — именем Трора, (разумеется) двум бунтовщикам, Вану и неизвестному, отрубят головы. Процедура состоится утром.

Те, кого уже приговаривали в прошлом к смертной казни, поймут, а остальных я прошу поверить мне на слово: Ван имел полное право упасть в обморок. Очнулся он уже в камере.

— Добрый вечер, — приветствовал его Трор. — Ну как, понял, что такое цирк?

— Чему ты радуешься? — рассердился Ван. — Ведь завтра нам отрубят головы. Одновременно — тебе и мне.

— Одновременно не отрубят, — успокоил его Трор. — В городе только один палач. Кому-то придется быть первым.

— Но за что?! — Ван заплакал.

— Как за что? Тебя за песню, а меня — за нарушение спокойствия и оскорбление величия. Есть страны, где за подобные вещи и похуже наказывают.