Лина так любила младшую сестру, что при одной мысли о ней у нее щемило сердце. У Лины никого не было, кроме Поппи и бабушки. Два года назад, когда сухой кашель в очередной раз опустошал город, она осталась без отца. Несколько месяцев спустя, рожая Поппи, умерла ее мать. Лина тосковала по родителям так же сильно, как любила Поппи. Ощущение полной пустоты и любовь делили ее сердце поровну.

— Когда ты приступаешь? — спросила бабушка.

— Завтра, — ответила Лина. — Я должна явиться в диспетчерскую в восемь.

— Ты станешь знаменитым вестником, — сказала бабушка одобрительно. — Самым быстрым и самым знаменитым.

Взяв с собой Поппи, Лина вышла из магазина и поднялась по лестнице в свою квартиру. Это была маленькая квартира, всего четыре комнатки, но хлама там было столько, что хватило бы на все двадцать. Вещи, которые принадлежали родителям Лины, ее бабушке с дедушкой и даже их прабабке и прадеду, — старые, сломанные, потрескавшиеся, изношенные вещи, которые были штопаны-перештопаны, чинены-перечинены, латаны-перелатаны сотни раз. Жители Эмбера редко выбрасывали вещи. Они использовали все, что у них было, до последней возможности.

Вытертые ковры и половики устилали пол в несколько слоев. Ходить по ним было мягко, но не очень удобно. У одной из стен притулился покосившийся диван с ножками в виде деревянных шаров, на диване громоздились подушки — в таком количестве, что, если вы хотели сесть, часть пришлось бы сбросить на пол.

У противоположной стены стояли два шатких стола, на которых теснились бутылки и тарелки, чашки и миски, валялись вилки и ложки, громоздились кучи старой бумаги, куски веревки, смотанные в неряшливые клубки, и несколько огрызков карандашей. Комнату освещали два торшера и две настольные лампы. В потолок неровными рядами были вбиты крючки, на которых висели пиджаки и платки, ночные рубашки и свитера, а на полках вдоль стен стояли кастрюли и сковороды, банки со стершимися наклейками и коробки с пуговицами и булавками.