— Вы словно бог! — не выдержав распиравшей его радости, воскликнул Леня. — Такое сотворили!..

— Благодарю, — скромно ответил Ермаков и потер переносицу, чтобы не чихнуть, поскольку от паяльника, которым он пользовался в эту минуту, поднимался едкий дым.

— Как мы его назовем?

— Поскольку первый, пусть будет Адам.

— А вторая — Ева?

— Возможно.

— А вы не боитесь, что они начнут размножаться?

— Дай бог, — сказал Ермаков.

— Размножаться массово и бесконтрольно.

— Не дай бог.

— А потом скажут, что никакого создателя не было, что все получилось само собой…

— Хватит пророчествовать. Слышишь, звонят? Возьми трубку.

— Это вас опять председатель спрашивает.

— Я не могу подойти, включи трансляцию.

Под потолком зашуршало, и низкий голос загудел, казалось, со всех сторон:

— Как дела, Ермаков? Обнорский совсем замучил требованиями. Не может он без робота, а у него симфония — самый пик творения.

— Дела идут. Робот вот-вот заговорит. Только ведь не для Обнорского же я его делаю?

— Мы потерпим, мы уж как-нибудь. А ему нельзя, он — гений.

Ермаков вздохнул.

— Чего вздыхаешь?.. Зачем мы тут поселились? Чтобы погрязнуть в заботах? Творцы должны творить…

— Пускай с горы слезает. Не все равно, где творить?

— Это тебе все равно. Ты не понимаешь высокую поэзию искусства. А он феномен, ему нельзя отвлекаться от своих видений.

— Боюсь, что слуги из Адама не получится, — сказал Ермаков.

— Какого Адама?

— Так мы назвали нашего первенца.

— Почему не получится? — удивился Каменский.

— Такова программа: помогать только в том случае, если дело человеку не по силам.

— Ничего, научим все делать. Или заставим.