Теперь же, однако, Доннелли слышала только бульканье воды в трубах центрального отопления. Где-то далеко на здании суда пробили часы. Старому Ральфу Хардину где-то на задней скамье явно требовался носовой платок. Сегодня здесь было не более двадцати душ, еще меньше, чем на прошлой неделе.

Она открыла глаза, положив Библию на кафедру. Лоб ее разгладился, хотя тонкая сеточка морщин давно легла на сухую кожу. Теперь ее едва стало слышно сквозь шум тепловентилятора.

- Не забудьте, что в следующее воскресенье рождественская служба при свечах. Приведите с собой друзей, - Ей самой была отвратительна тяжесть поражения, звучавшая в этих словах. - На этом все.

Здесь не было органиста, чтобы сыграть напутственный псалм.

Доннелли ослабила воротничок и потерла глаза, держа их закрытыми дольше, чем было нужно. За ее спиной сильнее зашмыгали носами и зашаркали ногами. Входная дверь фойе скрипела своими артрическими петлями. Декабрьская сырость, ползущая с Озарков, проникала внутрь пресвитерианской церкви миссурийского городка Харпер, заставляя проповедницу Ардит Доннелли ёжиться от холодного дыхания зимы.

Ардит повернулась к кафедре, чтобы собрать листы с текстом проповеди. Внизу, прямо перед кафедрой, стоял Джеральд Моррис и смотрел на Доннелли. Хозяин птицефермы, прижав запахнутые полы пальто на животе, уставился на нее немигающими глазами: два яйца вдавленных в сырое тесто лица.

- Преподобная Доннелли? - сам голос, как и его поношенный пиджак, истончился и поблек.

- Да, Джеральд. Чем могу служить, сын мой?

- Моя мама хочет знать, кода вы снова придете в лечебницу. Она грит, что Ваши богослужения всегда приносят ей радость. Она все время так грит. Она в сам деле очень больна, и врачи, они не знают сколько ей еще осталось… - его голос совсем затих.

Доннелли вздохнула, потом улыбнулась.

- Служение господу никогда не оставляет меня без дела, но очень скоро, с Божьей помощью, я доберусь и до лечебницы. Передайте вашей маме, чтобы обязательно ждала нас.