Боестолкновение было коротким, но ожесточенным: реактивные гранаты с тандемной боевой частью, выплевываемые РПГ-27 «Таволга», рассчитывались на поражение танков с динамической защитой, и легкие восьмиколесные польские «росомахи» они прошивали шутя, будто консервные банки. Время словно повернуло вспять: за дымом чадно горевших «Хаммеров» чудились тени всадников, а за грохотом взрывов слышался звон скрестившихся сабель.

В зону бедствия подтягивались все новые и новые российские части — расчеты на их низкую боеспособность оказались несостоятельными. По линии образовавшего фронта занял оборону усиленный российский мотопехотный батальон. Силы НАТО, не ожидавшие такого развития событий и избегавшие расширения конфликта до непредсказуемого, оценив обстановку, рассредоточились и начали зарываться в землю. Обе стороны оставались в позиционной обороне и вели беспокоящий ружейно-минометный огонь всю ночь, соблюдая тем не менее некий стихийно установившийся статус-кво. Одновременно шли переговоры по дипломатическим каналам о прекращении огня и урегулировании политического кризиса. К утру договоренности удалось достичь: были определены зоны, занимаемые миротворцами и российскими войсками, — Чернобыль и вся прилегающая к нему зона бедствия была признана подмандатной территорией России, а Киев, пострадавший от радиоактивных осадков, был оставлен «гуманитариям». А к нещадно фонившему четвертому энергоблоку Чернобыльской атомной электростанции уже направлялись первые бригады ликвидаторов, не обращавших внимания на шепот: «Камикадзе…» за их спинами.

Однако достигнутая договоренность оказалась зыбкой. С рассветом командующий российской группировкой, у которого в Киеве жили ближайшие родственники — отец, мать и сестра, — получив информацию о том, что на город движется радиоактивное облако и что его в панике покидают все представители власти, предпринял попытку взломать оборону противника и прорваться к массиву Оболонь, чтобы спасти семью.