«Интересно, сколько может стоить эта безделушка, — подумал Алексей, рассматривая небольшую золотую брошь, найденную среди всякого хлама в ящике туалетного столика, — там, за блокпостами? Царапины на ней, и вообще вещичка пустяковая… Здесь она не стоит ничего — здесь в цене оружие, патроны, лекарства, еда: то, без чего человеку не выжить. А золотые бирюльки — без них человек проживет, и еще как проживет. Как там сказал Маугли, попавший в сокровищницу Белой Кобры с ее грудами золота: „Зачем все это? Разве это можно есть?“ Да, иногда подумаешь даже, а стоит ли нагибаться за очередным украшением, брошенным в панике бегства… Хотя, если разобраться, не ради ли таких вот безделушек я и остался здесь, в мертвом городе, где не место нормальному человеку, еще не съехавшему с катушек? Закордонье, где золото снова обретает свою вековую ценность, — это что-то вроде тридевятого царства, границу которого стерегут железные чудища на колесах и гусеницах и тупоголовые солдаты, приученные без размышлений шпиговать свинцом все движущееся из глубины „карантинной зоны“ — из города, густо присыпанного „чернобыльской пудрой“. И попасть из вымершего Киева в это заветное тридевятое царство ох как непросто. К тому же пересечь кордон — это еще полдела: за ним таится множество жадных рук, очень охочих до хабара, вынесенного лутерами из блокированного города. И еще неизвестно, чьи законы более жестоки: законы радиоактивной зоны или законы так называемого цивилизованного мира…»

Алексей прислонил к подоконнику «Сайгу» и посмотрел в окно. Дома города не были разрушены — Киев не бомбили и не обстреливали, как это было в середине прошлого века, — но город умер, лишенный живой человеческой крови, пульсировавшей в жилах его улиц. Над крышами бывшей Фундуклеевской, потом улицы Ленина, с недавних пор Богдана Хмельницкого, висела кладбищенская тишина, не нарушаемая ни привычным городским шумом, ни голосами людей, ни даже криками птиц. У дома напротив уткнулась в столб легковая машина со спущенными колесами, выбитым ветровым стеклом и оторванной передней левой дверцей, а посередине проезжей части жалобно-сиротливо замерла брошенная детская коляска.