– Вот так дела, – сказал Марк. – Да ведь это же ребенок!

Садовникову было трудно продираться сквозь пласты не просто чужого, а нечеловеческого сознания. Многое он просто не понял, многое, вероятно исказил, многое приспособил к себе, к своим, человеческим представлениям, многое отверг. Всознании Садовникова чуждый разум словно преломился, стал более земным, но при этом потерял часть самобытности. Ассоциативные цепочки искажалось и обрывались, где-то вставали непреодолимые черные стены, где-то открывались извилистые дороги, ведущие в совершенно фантастические, неприемлемые для человека миры, и тогда мозг сопротивлялся и отказывался анализировать, осмысливать воспринятое. Скованное, неприспособленное к подобным контактам сознание Садовникова невольно искажало общую картину, подгоняло ее под человеческие мерки, и Садовников воспринял лишь фрагменты мироощущения, да и то затолкав их в привычные рамки собственных понятий.

Почти сразу у него невыносимо заболела голова, но он терпел еще некоторое время, стремясь получить ответы на вопросы и пытаясь охватить непонятные глубины чужого сознания, а потом не выдержал, застонал, и Марк отключил его. Экипаж КДП продолжал «беседовать» с чужаком, нет, не с чужаком, а с обыкновенным, только инопланетным ребенком, а Садовников распластался в кресле и пытался хоть что-то осмыслить, пусть даже на своем неподготовленном уровне обыкновенного человека конца двадцатого столетия.

Итак, в одном из миров, которые, словно матрешки, входят друг в друга, иногда соприкасаясь, иногда взаимопроникая, а иногда и нет, жили храбрые и отважные люди. Они были лучшими во всех отношениях, самыми умными, самыми сильными, самыми несгибаемыми, умеющими преодолевать любые трудности. Поэтому все другие миры завидовали им и постоянно угрожали войной и уничтожением. А другие миры населяли коварные, грязные, низкие нелюди, нарушающие самим своим существованием Великую Мировую Гармонию.