В подвалах лепились самодельные стеллажи, забитые банками с вареньями и соленьями, висели по стенам лыжи и санки, лежали какие-то клеенки, мешки и связки газет, стояли два полуразобранных мопеда и большая белая ванна. В боковой клетушке громоздился непонятный агрегат, и на табуреточке сидел полуголый мужчина в потрепанных спортивных штанах. Мужчина ошалело крутил головой, глядя в неожиданно открывшееся небо.

Садовников наконец вновь обрел способность управлять своим телом и тоже начал крутить головой. На скамейке разыгрывалась немая сцена из «Ревизора». Подростки продолжали стоять у кустов и непонятно смотрели на Садовникова. Подъезжавший к дому белый «Жигуленок» замер, растопырив открытые дверцы. На балконы соседней пятиэтажки начали выходить люди. К обнажившимся ячейкам подвалов тоже бежали люди. И только от столика, вкопанного в растрескавшуюся землю между домами, продолжал долетать стук домино и зычные возгласы: «Ты что, кум, на Берию работаешь? Азом его, азом, ешь твою двадцать!»

Садовников неуверенно двинулся вперед, дошел до того места, где только что была монолитная железобетонная крупноблочная стена, потыкал пустоту гладиолусами – и выронил букет в подвал, который уже заливало водой из торчащих в небо труб. Пустота была пустотой.

*

– Все, сворачиваемся, – подытожил Норман, разогнулся, захлопнул створки блока питания, поискал, куда поставить тестер, и поставил его на кресло Марка, а сам, перешагнув через раструбы дубль-фильтров, сел в кресло рядом.

Свободного места в кабине было все-таки маловато. Марк обогнул блок питания, выпуклый бок регенератора, аккуратно снял тестер с кресла и прислонил к панели контроля, и тоже получил возможность сесть.

– Не рановато ли? – спросил он. – Еще сутки до срока.

Норман изучал индикаторы на панели и ответил не сразу.

– Не рановато. У Анджея было трое суток. И потом, картина же здесь ясная. Пусто.