Грубые черты властного и мужественного лица Пилата привычно составили маску презрительной надменности и высокомерия. Прокуратор поднялся со своего места и твёрдым шагом вышел во внутренний двор.

Через открытую дверь до Петрония доносился раздраженный гул толпы, который словно мечом разрубал властный бас прокуратора:

— Что хотите вы?

— Утверждения приговора, — послышались голоса. — Утверждения приговора, вынесенного сегодня утром.

— В чем вы обвиняете этого человека? — Пилат всё так же рубил слова, заставляя морщиться чувствующих его властное презрение первосвященников.

— Если б он не был злодеем, мы бы не передавали его тебе. Он развращает наш народ, называя себя Царем Иудейским. Он возмущает народ, уча по всей стране нашей. Он поднял руку на наши святыни и подрывает наши устои и обычаи. Он святотатствует и хочет, чтоб народ признал в нём Бога! Учение его несёт смуту, он опасен для спокойствия нашего народа. Мы требуем для него смерти!

— Что ответишь на эти обвинения ты, проповедник? — спросил Пилат. — Ты слышишь, сколько обвинений против тебя? Почему ты молчишь?

— Он молчит, молчит, — послышались голоса. — Он молчит. Он боится говорить, он признаёт себя виновным…

— Он просто молчит, — подчеркнул Пилат. — Если б он признавал себя виновным, он сказал бы это… Иди за мной, человек из Галилеи, я сам учиню над тобой следствие. Следствие незаинтересованное и бесстрастное. А вам, кричащие у моих ворот, я дам ответ позже… Много позже. Ждите.

Пилат вернулся во внутренний двор и, подступив к избитому и окровавленному пророку, шатаясь стоявшему перед ним, спросил:

— Почему ты молчишь, проповедник? Ты знаешь, чем это может кончиться для тебя? В чём кроется причина твоего молчания?

Искусанные от боли губы шевельнулись, и тихо, словно их беседа была доверительной, Проповедник ответил:

— Сказанного Мной для них достаточно. Они не захотели принять и понять то, что Я говорил им не раз. Зачем повторять снова и снова тем, кто не хочет слышать? Они оглохли по своему желанию.