Клементина спросила:

– А вам никогда не приходило в голову, Альбатрос, что когда-нибудь ничего подобного не будет?

– Господи, ну конечно! – захохотал Панарин. – Будет благолепие, бары с коктейлями из мороженого и соков, все наизусть знают Сенеку, и никаких шлюх, никаких вытрезвителей. Ей-Богу, я ничего не имею против такого будущего, чистенького н абстинентного. Но пока есть только они, – он широким пьяноватым жестом обвел зал. – И никак вы нас не переделаете, судари мои! Пробовали-с – и Босого лечить от алкоголизма в лучших клиниках «материка», и Крымова трипперологи пользовали, но – «тщетны были бы все усилья»… И все такое прочее. Но где, милая моя Клементина, лапочка, вы найдете трезвенника высокоморального, который заменит нас? Может быть, этот хомо трезвус высокоморалис будет работать гораздо хуже старины Никитича, а? Так к чему рисковать и экспериментировать с абстинентами, если мы и так пашем, как черти? Мы здесь все фанатики и ломовые лошади науки, так что извольте, черт побери, закрывать глаза на наши слабости. Не хотите пить с нами и спать с нами? Никто не неволит. Только не воротите от нас нос…

– Ого! – сказала Клементина, щурясь. – Это что, манифест? Программа?

– Вот именно, – сказал Панарин. – Именно, что касается…

Он замолчал – прямиком к их столику шагал Леня Шамбор, и на лбу у него краснела полоса, след от шлема.

– Садись, – сказал Панарин. – Слышал уже?

– Ну да. – Леня обеими руками пригладил волосы. – Налей. Ну, пусть его в Валгалле зачислят в авиаторы…

– А если там нет самолетов? – тихо и серьезно спросила Клементина.