Голубая неоновая вывеска призрачно светилась среди ветвей деревьев, которые скрипели и раскачивались на ветру. Кроме светящейся вывески, изза тумана в трех шагах ничего не было видно.

Проверив скудное содержимое своего кармана, в котором была преимущественно мелочь, я направился в сторону вывески в предвкушении чашки горячего кофе и пачки сигарет. Кроме того, я надеялся переждать в тепле дождь. А вдруг там найдется ктонибудь, кто согласится взять меня в свою машину.

Однако переступив порог и увидев, что это за вертеп, я тут же понял, что нечего и мечтать о доброй душе, которая прихватила бы меня с собой. Если тут и остановится какойнибудь автомобиль, его пассажиры, без сомнения, будут либо ненормальными, либо оказавшимися еще в более бедственном положении, чем я.

Перед входом в луже грязи возвышалась ржавая заправочная колонка. Входная дверь того и гляди готова была рухнуть, а войдя в бар, я увидел, что и там не лучше — все было в пыли, на полу валялись обрывки бумаги вперемешку с окурками, ветхая дверь была почти сорвана с петель, стены залатаны кусками фанеры и жести. Неприглядное зрелище. Помещение освещалось тусклой, засиженной мухами, лампочкой, висящей над дверью. Трудно было представить, что это заведение когдалибо знавало лучшие времена.

Войдя, я остановился и как следует осмотрелся. В нос мне ударил застарелый запах блюд, которые готовили в заведении Алфа, должно быть, последние десять лет. От одной мысли об этой еде, мне стало не по себе.

— Хохохо, — проговорил какойто субъект, сидевший в комнате.

Весь опухший, с сизым от пьянства лицом, он расположился на перевернутом ящике изпод яблок, опершись спиной о пузатую печку. Он тупо смотрел то на меня, то на какогото человека за стойкой.

— Хохохо...

— Шел бы ты лучше домой, — сказал долговязый мужчина за стойкой. — Черт побери, Хохо! Ты же полторы недели на просыхаешь!