Демчо пристроился в тени на ступеньках крыльца. Собранный, напряженный до легких судорог в мышцах брюшного пресса, готовый прошвырнуться с багажом – иначе говоря, отнести товар заказчику. Загорелый и худощавый, косая челка цвета темной меди падает на близко посаженные глаза, не столько скрадывая, сколько подчеркивая их по-крысиному настороженный блеск. С тех пор как он вошел в дело, постоянно чувствовал себя так, словно болтаешься между жизнью и смертью и конца-края этому не видно.

За спиной заскрипели половицы, из полутемной прихожей, пахнущей луком, сухой древесиной и сладостью переспелых яблок, выплыла мама, пышная и грузная в отличие от поджарых, будто их день за днем морят голодом, Тима с Демчо.

– Суп готов, иди, что ли, покушай, – сообщила она громко и после шепотом добавила: – Откладывается. Ближе к вечеру. Аурелия прислала весточку. Верно, сопровождает нашу Летнюю госпожу, та решила сегодня почтить своим высоким вниманием какой-то магазин в Птичьем Стане, газеты писали.

– Ага, понял.

Привычное, как брызги зубной пасты на зеркале, напряжение убралось не сразу. Вонзившиеся в плоть Демчо незримые коготки отпускали добычу медленно и неохотно.

– Давай, что ли, покушай, – вздохнула мама.

Она стояла рядом, накрыв его своей тенью, словно раскидистый куст жимолости. Большая, в темном цветастом платье и запятнанном фартуке, в ушах золотые сережки, волнистые волосы обрамляют расплывшееся лицо с подкрашенными губами и зачерненными веками – красивое лицо, хоть и расплывшееся. О деле она знала вполовину меньше, чем ее мужчины. Считала, например, что Серая Дама, которую поминает иногда дед с тоскливой горечью, – это одна из тех пропыленных бродяжек, что промышляют на помойках за береговой стеной, давняя роковая любовь и нынешняя подельница Тима, спившаяся подколодная стерва. Ага, если бы… Демчо раньше тоже так думал, хотя можно было догадаться, подсказка-то на виду. Серая Дама. Серая Дама. Серая. Ясно же, о ком речь, но если боишься что-то понять, то и не поймешь нипочем.