Юрок, светлые волосы которого всегда торчали в разные стороны, так как ему некогда было причесываться, похлопал глазами, переваривая услышанное, и спросил:

   - А что Петровичу сказать?

   Петровичем сокращенно называли шефа. А полностью он был Аркадием Петровичем Нелюбиным.

   - Наври что-нибудь, - ответил Игорь. - Хотя ты так наврешь, что потом голову сломаешь, объясняясь. Ты вот что - ты молчи, как в танке. Он спросит, а ты куда-нибудь - шнырь, и нету тебя. Не будет же он за тобой бегать.

   - Не могу я так, - подумав, произнес Юрка. - Ты лучше сам наври.

   - Хочешь честно? - сказал Игорь. В зале было пусто, и говорить можно было всё, что угодно. - Обрыдла мне эта работа. Вот, гляди.

   Он вытащил из дипломата пухлый бумажник и раскрыл его. Бумажник был битком набит стодолларовыми купюрами.

   У Юрки отвисла челюсть.

   - Есть смысл ходить на работу? - спросил Игорь.

   - Нету, - ответил Юрок без всякой, кстати, зависти. Что-что, а зависть ему была чужда.

   - Вот и я так же думаю, - сказал Игорь, пряча бумажник. - Но ты на всякий случай наври что-нибудь.

   И направился к выходу, оставив Юрку на пороге догадки о тесной связи этого поначалу совсем непонятного заявления "Нужно определиться со своим мироощущением" с пухлым бумажником...

   - Так-так, - сказал Аркадий Петрович Нелюбин, который наблюдал всю эту сцену на большом экране цветного монитора.

   Телекамеры, спрятанные в нескольких точках зала, были совсем крошечные, с горошину, но имели хорошее разрешение, так что изображение на экране было четкое, детализированное. Западные спецслужбы только-только начали применять подобные телекамеры на практике.

   - Ишь, пострел, - сказал Нелюбин вслух, хотя кроме него в кабинете больше никого не было. - Где-то бабки надыбал. Из-под контроля выходит хлопчик.

   Между прочим, кабинетов у Нелюбина было три.