В конце августа, во второй половине дня, в окрестностях Можайска по асфальтированному шоссе мчался открытый автомобиль.

На заднем сиденье никого не было. Рядом с шофёром сидел пожилой мужчина. Лёгкое серое пальто, мягкая шляпа и очки в золотой оправе придавали пассажиру автомобиля вид иностранца-туриста. Сходство усиливалось огромным интересом, с которым он всматривался в проносившиеся мимо живописные виды. И только отсутствие фотоаппарата на тонком ремешке несколько нарушало впечатление.

— И никаких следов…

Шофёр вопросительно повернул голову.

— Я говорю, что не вижу следов войны, — пожилой мужчина показал рукой вокруг: — В этих местах были гигантские бои.

— Прошло восемь лет, Михаил Петрович. Но следы есть, вы их просто не замечаете.

Северский вздохнул.

— Да, — сказал он, — восемь лет! Для нашей страны это огромный срок. Совсем недавно я был в Лондоне. Там ещё и сейчас встречаются разрушенные дома. В окрестностях Парижа ясно видны следы не только Второй, но даже Первой мировой войны. А у нас уже почти ничего не видно. Далеко ещё, товарищ Петров?

— Километров двенадцать, четырнадцать, — ответил шофёр, — а там и У…

Машина быстро мчалась по гладкой широкой магистрали. Прохладный ветер, огибая смотровое стекло, приятно щекотал лицо. Встречные машины проносились мимо, оставляя за собой лёгкие облачка пыли и отработанного бензина.

На безоблачном небе солнце склонялось к западу.

— Поздно выехали, — сказал Северский. — Возвращаться придётся в темноте.

— Вы долго пробудете там?

— Нет, не долго. Я еду на могилу. Хочу проститься с сестрой и с другом перед долгой разлукой. Легко может случиться, что эта разлука навсегда…