Торжественные строки Указа говорили Волгину о его долге перед Родиной и памятью Иры.

Больше он не искал смерти для себя.

Отчётливо, как на невидимом экране, возник в памяти Волгина незабываемый день.

Раннее утро.

На тёмно-синем, постепенно голубеющем небе одна за другой тускнеют и меркнут звёзды. Гаснет последняя. За длинной грядой лиловых туч, похожих на изломанную линию горного хребта, светлеет полоса зари. Сперва красная, она превращается в розовую, потом в жёлтую.

Восходит Солнце.

Едва слышный ветерок приятно холодит тело.

От земли поднимается прозрачный, почти невидимый пар. Кажется, что трава, кусты, деревья дрожат, словно намереваясь оторваться от почвы и подняться навстречу синеве неба.

Ни облачка над головой. День будет жарким.

Впереди небольшое болото, заросшее камышом и осокой. Над ним ватными хлопьями расходится ночной туман.

Если бы не война — обычное, полное прелести и пьянящего воздуха утро летнего дня.

И вот, как мазок сажи на нежной акварели рисунка, там на вражеской стороне, позади бывшей берёзовой рощи, появляется фигура человека в серо-зелёном мундире. Он идёт крадучись, стараясь не поднимать головы над краем неглубокого окопа.

Человек этот знает: царящая кругом тишина, мирный покой пробудившейся природы обманчивы. Эта природа не принадлежит ни ему, ни другим одетым, как и он, в серо-зелёные или чёрные мундиры. Эта природа чужая, и именно им, людям-хозяевам, старается не попасться на глаза человек, идущий по окопу.

Но его видят.

Внимательный взгляд снайпера сквозь стёкла бинокля фиксирует заросшее серой щетиной давно немытое лицо, с одутловатыми щеками и мутными глазами.

Как хорошо, что он именно такой — грязный, вызывающий чувство отвращения и брезгливости, словно перед тобой не человек, а пресмыкающееся.