Но в ней было шесть футов четыре дюйма роста: и происходило это в 1925 году.

Мой отец был счетоводом, а мебель была его хобби: еще у нас была газовая плита, которую он починил, когда она сломалась, и на заднем дворе он сделал своими руками стол и скамейки. До приезда нашей гостьи я все время проводила там, но с тех пор, как мы встречали ее на вокзале и они с папой пожали друг другу руки - мне кажется, ему было больно при этом, - я все время хотела смотреть, как она читает, и ждать, что она заговорит со мной.

Она спросила:

- Ты заканчиваешь школу?

Я стояла в арке, как всегда.

- Да, - ответила я.

Она снова посмотрела на меня, потом на книгу. Она сказала:

- Это очень плохая книга.

Я ничего не сказала, она взглянула на меня и улыбнулась. Не удержавшись, я ступила с пола на ковер, так неохотно, будто пересекала Сахару: она убрала ноги, и я села. Вблизи ее лицо выглядело так, будто каждая раса мира оставила в нем свою худшую черту: так мог выглядеть американский индеец, или Эхнатон из энциклопедии, или шведоафриканец, или маорийская принцесса с подбородком славянки. Внезапно мне пришло в голову, что она, наверное, негритянка, но больше об этом никто не говорил, скорее всего потому, что никто в нашем городе сроду не видел негров. У нас их не было. Мы говорили "цветные люди".

Она сказала:

- Ты некрасива, правда?

Я встала.

- Мой папа считает, что вы уродина, - ответила я.

- Тебе шестнадцать, - сказала она. - Садись, - и я снова села. Я скрестила руки на груди, ведь она у меня такая большая, прямо как воздушные шары. Тогда она сказала: - Я читаю очень глупую книгу. Забери ее у меня, ладно?