И вот извольте. «Получением сего…»
Нет, дудки. Могли же мы задержаться на прогулке до вечера! А дядя Реваз мог, например, уснуть, нас не дождавшись. Да мало ли как что могло! До утра я с места не сдвинусь!
Но все же — Что стряслось?
Не хочу, не хочу думать об этом! Уже забыл!
А ведь что-то страшное… И завтра ли, послезавтра — мне опять в это лезть с головой.
— Друг Александр! — зычно крикнул Ираклий снизу. — Стол накрыт!
2
— Ты устал, любимый.
— Нет.
— Устал. Целуешь через силу.
— Нет, Стася, нет.
— Я же чувствую.
— Ты уже не хочешь?
— Всегда хочу. Всегда лежала бы так. Но ты отдохни чуточку.
Как нежно произнесла она это «чтч». Варшава.
— Я никуда не денусь, Саша.
— Я денусь.
— Ты денешься. А я не денусь. Когда понадоблюсь — всегда буду под рукой.
Она не лгала. Но и не говорила правды. Она просто — говорила.
Села. Спустила ноги на пушистый, во весь пол, ковер. Озабоченно посмотрела в сторону окошка. Простор подергивался медовой дымкой.
— Как ты думаешь, не слышно было как я тут повизгивала?
— Мягко сказано… — пробормотал я.
— Я же соскучилась, — объяснила она и встала. Медленно подошла к окну. Я смотрел. Она чувствовала мой взгляд, конечно, и не оборачивалась — неторопливо шла и давала мне любоваться вволю. Почти танцевала. Упругая, гибкая, смуглая — на миг я показался себе факиром с флейтой, заклинающим из последних сил… кого?
— Вечереет, — сказала она. Помолчала, я любовался. — Сейчас мы к Бебрисцихе уже не поедем, конечно.
— У меня и впрямь оказались иные виды на вторую половину дня.
Она не ответила. Наверное, уже не помнила этих своих слов.
— Но завтра с утра, — мечтательно произнесла она, помедлив. — Подумать только, целую неделю будем здесь! Я так благодарна тебе.