Туннель – уже не рукотворный, а оставшийся от пересохшей подземной реки – описывал замысловатые зигзаги как в горизонтальной, так и в вертикальной плоскости. Пару раз звери заставляли Кузьму обходить бездонные провалы, но он и сам заранее угадывал их по легкому запаху сероводорода.

Ходок Кузьма был прирожденный, но все же в конце концов и он выбился из сил. Место для привала искали очень тщательно, пока не остановили выбор на боковой пещерке, имевшей в главный туннель сразу три выхода.

Здесь их догнал Ушастик, который летать уже не мог, а полз, помогая себе крыльями. Когда Кузьма осторожно тронул его, на пальцах остались клочья шерсти. Можно было подумать, что несчастного Ушастика окунули в крутой кипяток. Он был уже не жилец на этом свете, даже от водяры отказался, но почему-то хотел до конца остаться в стае.

Другие зверьки злобно шипели на него – доходяг здесь не любили. И вообще, как давно заметил Кузьма, все летучие мыши были беспощадны и ревнивы друг к другу, чем весьма напоминали людей. Ослабевший или состарившийся тут же превращался в пария, которого затравливали буквально до смерти.

Спал он недолго, и все это время звери носились вокруг, готовые поднять тревогу по малейшему поводу. Сами они отдыхали редко, но зато основательно – впадали в полное оцепенение на много суток, и уж тогда-то Кузьме приходилось по-настоящему туго.

Проснулся он от того, что услышал, как Ушастик бьется в агонии. Дождавшись конца, Кузьма засунул искалеченное тельце поглубже в мох, который и должен был завершить нехитрый погребальный обряд.

Затем вновь начались странствия, тем более изматывающие, что Кузьма кратчайшего пути не знал и целиком полагался на свое чутье, никогда доселе его не подводившее. Даже оказавшись в совершенно незнакомом месте, даже еще не протерев ото сна глаза, даже находясь в изрядном подпитии, он всегда мог безошибочно указать, в какой стороне и на каком примерно уровне находится искомая цель. Когда Кузьму спрашивали, как ему это удается, он скромно отвечал, что таким уж, наверное, родился.