– Убей меня, касатик! – взмолился изгнанник. – Никто не внемлет моим мольбам, даже смерть. Хотел уморить себя голодом, да от слабости духа опять согрешил. Не выдержал, откушал дьявольской плоти! – Было слышно, как он клочьями рвет мох, а потом топчет его.

– Сам греха страшишься, а меня на грех толкаешь, – молвил Кузьма. – Что мне за радость о тебя руки марать?

– Тебе что один грех, что сотня – все едино! – возразил изгнанник. – Ты в грехе зачат и в грехе издохнешь. Я ведь тебя по голосу узнал. Бывал ты у нас. И неоднократно. Имя у тебя пристойное – Кузьма. А вот прозвище глумливое – Индикоплав.

– Твои же братья мне его и дали, – ответил Кузьма, своего прозвища действительно стеснявшийся. – Лучше скажи, за что тебя изгнали?

– В ереси обвинен. У нас нынче каждый второй – еретик.

– Изгнали-то, поди, тебя одного, а не каждого второго.

– На то есть причины. Я не только еретиком признан, а еще и ересиархом. Чуть ли не подручным самого сатаны! А все за то, что…

– Нет-нет! – перебил его Кузьма. – Не рассказывай. Не хочу я в ваши дрязги влезать. У меня собственных проблем по горло.

– Коли ты в обитель Света направляешься, так в наши дрязги непременно влезешь. Пусть и помимо воли. Гонения там сейчас беспримерные.

– Гонения… – буркнул Кузьма. – Жирный пирог разделить не можете, от того и гонения. Баб-то своих, надеюсь, вы пока не изгоняете?

– Кто же бабу изгонит, – вздохнул еретик. – Непростительно сие… А кто тебя интересует? Не Меланья Тихоня, часом?

– Хотя бы и она, – замялся Кузьма, смущенный такой осведомленностью собеседника.

– Помню, ложился ты с ней… Только не понесла она в тот раз. Опосля от Валерьяна Забияки тройню зачала. По этой причине и померла. Не разродилась… Ты сестру ее попроси, Фотинью. Ничем не хуже. И тебя должна помнить.