Профессия мада считается одной из самых тяжелых и изматывающих. Пенсия после пятнадцати лет работы, инфаркты, нервные расстройства. А то и психозы. Но этот факт меня не беспокоит — пока. Мне двадцать восемь, ни заикаться, ни дергаться без причин еще не начал. Разве что седых прядей многовато для моего возраста. Свою работу люблю — несмотря на все перечисленное. Как, впрочем, и большинство мадов. По мне, так нет ничего интереснее, чем бродить в душах людей, пусть даже изломанных и искореженных. Каждая психика — целый мир (амазонские джунгли, Венера, иная галактика) со своей особенной атмосферой, красотами, ужасами и чудесами.

В народе таких как я и мои коллеги не любят. Называют 'инквизиторами', 'мозговыми шнырями', 'гололобыми'. Последнее — из-за выбритых висков и полоски надо лбом, куда накладываются датчики 'Мадонны'. По сей примете мадов узнают безошибочно. Не шарахаются, конечно, как от прокаженных или палачей в красной рубахе, но и записывать в друзья особо не стремятся. Меня такое отношение почти не трогает. Волки (жили когда-то такие звери в густых чащах) — санитары леса. Мы — санитары каменных джунглей. Причем сами выбравшие свою судьбу, свою работу.

Я и париков никогда не ношу, в отличие от многих коллег. Жарко, чешется маковка, да и вообще — какого черта? Все мои малочисленные приятели и знакомые — такие же мады, а на соседей по лестничной клетке или продавщиц в магазинах мне искренне наплевать. Впрочем, будь я обыкновенным обывателем, думаю, тоже не жаловал бы нашего брата. И даже не только потому, что мы вершим судьбы оступившихся людей, выносим окончательный приговор. Мадов считают бездушными, как машины, и в этом есть доля правды. Прежде чем войти в чужое сознание, нужно полностью очистить собственное — ни воспоминаний, ни мыслей, ни эмоций.