— Денис Алексеевич, извините, что отвлекаю, но не могли бы мы сегодня закончить пораньше? У меня мама приболела — хочу ее навестить.

Стук в дверь, сопровождаемый тонким деликатным голоском, вызвал всплеск раздражения. Не отвечая, я нарочито медленно вынул себя из воды и принялся вытираться. Эх, Люба-Любочка-Любаша… Катастрофически глупая и столь же добросердечная барышня. Когда-то она даже занимала меня. Это было сразу после развода с Алисой — чьей полной противоположностью являлась моя ассистентка. Пару раз мы даже переспали — за что до сих пор ощущаю слабое чувство вины: нехорошо подавать надежды незамужней томящейся девушке. На сегодняшний день участливо-слезливая блондинка не вызывает у меня ничего, кроме снисходительной жалости, периодами сменяющейся — вот как сейчас — раздражением.

В кабинет я прошлепал босиком — люблю утопать пятками в ворсинках паласа. Плюхнулся в кресло. Темно-синий палас, серебристые обои, голубой потолок — по контрасту с духотой джузи даже прохладно. Нам разрешено обустраивать рабочие норки в своем вкусе, и это замечательно. Все остальные помещения в нашем учреждении выдержаны в ярких тонах — пресловутая 'цветовая компенсация'. Любочка не раз жаловалась, что в моем кабинете слишком уныло. А мне — в самый раз.

Ассистентка, шурша уже надетым плащом, принесла бумаги.

— Так я побежала, Денис Алексеевич?..

Я кивнул:

— До завтра, Любочка. Маме привет!

Терпеть не могу писать отчеты. И вообще писать — лень напрягаться, выстраивая слова в нужном порядке. Да и почерк мой ублажит не всякое эстетическое чувство.