— От чего? — спросил рыжий и засунул ладони крепко-крепко за ремень блузы.

— От несправедливости жизни. От неравенства. От того, что всем заправляют богатые, а остальных заставляют работать на них, и все в жизни устроено на потребу богатым. И над всеми, кто небогат, — надсмотрщики, служащие богатеям и на фабриках, и в деревне, везде одинаково…

— Это верно! — Рыжий в волнении вытащил руки из-за пояса и махнул ими. — Это верно! У нас в классе Малафеев. У его отца фабрика. Ему всегда пятерки ставили. Сейчас он в Петербург с отцом переехал.

— И его не наказывали никогда… Даже когда весь класс… Наставник всегда говорил: «Ну, Малафеев этого не мог сделать. Это голытьба одна может».

— Постой! — перебил рыжий. — Я спросить хочу. Вы… вы сами поняли… Или кто объяснил?

Василий улыбнулся очень ласково:

— Нет. Не сам. Верней, не совсем сам. Я прочел одну книгу. Чернышевского «Что делать?». Там написано, как надо честно жить.

— «Что делать?»… — повторил рыжий.

И дальше по купе — в проход, в сгрудившуюся у порога кучку — передалось шепотом:

«ЧТО ДЕЛАТЬ?»

— Вот когда мы (я не один читал, а с товарищем своим, самым близким) прочли эту книгу и потом еще много других — но лучше всех была именно она, книга Чернышевского, — мы решили жить так, как там рассказано: честной жизнью. Мы были тогда в седьмом классе…

— Что вы сделали? — все больше и больше волнуясь, вскричал рыжий.

Василий не сразу ответил.

— Мы… ушли из гимназии.

Гимназисты дрогнули.

— Сами?

У белобрысого задрожали губы. Он спросил совсем тихо:

— Разве можно… без ученья?

— Без ученья, конечно, нельзя. И я сам с тех пор все время учусь. Но ведь учат в гимназии совсем не тому, что надо.

— Без гимназии в университет нельзя.