- Боишься? - спрашивает Оразд.

- Боюсь. Часы, предшествующие наступлению ночи, всегда будят во мне опасения.

Наш разговор подслушан ветром, тот становится напористее, хлещет ветвями, устремляется в неведомую даль верхом на дурных предчувствиях.

Мне хочется расслабиться, но проклятый спазм в груди не отпускает, прогрызается сквозь тонкий панцирь уверенности в себе, помогающий мне сохранить видимость спокойствия.

- Вначале и я боялся, - признается Оразд. - Запомни: вначале боялся даже Оразд! Но с тех пор, как на мне хроносектор... Небось, думаешь мелкий чиновник, гоголевский писаришка. Пусть так, но этим миром правят именно мелкие чиновники, самые что ни есть мелкие, на прямой пробор причесанные канцелярские крысы в нарукавниках и засаленных подтяжках.

В их руках и печать, и подушечка для печати, "на ваш исходящий, наш исходящий" - этим тоже они распоряжаются.

Жажда у него прямо-таки бедуинская, полкружки разом выливает себе в глотку.

- Плевать хотели большие начальники и на Вселенную, и на реликтовое излучение, и на хрононы; от того, стационарна модель или нет, им ни жарко, ни холодно.

Знай себе спускают концепции да директивы, следят за магистральными направлениями, а воз-то тащим мы, мелкая сошка.

И когда он успел осушить кружку до дна?

- Ненависти у меня к ним нету, что ты! Но что-то в них напоминает мне медузу, тут уж ничего не попишешь, напоминает, да еще как.

Пускай, на свете всем места хватит, в том числе и медузоподобным. Эдаким вольным зонтикам в море нашей растерянности. Разорвать их в клочья легко, да зачем? Из каждого клочка вырастет еще одна медуза, медуз станет больше.

Лучше не трогать их...

Две невинные рыбешки устремляются следом за пивом.

- Эй, паренек, а как там твоя история? Ну, с красавицей-то этой, с куклой?