Крысиха чувствует, что я убила ее аутрайдера, и это ее окончательно бесит.

Здесь тебе и конец. Здесь забвение, и распад, и конец любой суете.

Здесь ты умрешь.

Она снова бросается на меня, но я прыгаю в сторону и — прежде чем она развернется и опять на меня нападет — хватаю крысенка. Он умирает, не успев и пискнуть. Я выплевываю мешанину костей и мяса.

Но его мамаша не глупая крыса, нет, совсем не глупая крыса, и она не впадает от этого в глупую ярость. Только я знаю, что она глядит на меня со всей ненавистью, на какую способна крыса. Будь здесь хоть немного света, я бы увидела желтый, как гной, блеск ее глаз.

Вперед, мамаша, а то я ведь убью и второго крысеныша.

Она нацелилась на лапы, и я опять уклоняюсь, но она вцепляется мне в грудь. Она поднимается вверх, вверх.

Хлоп-хлоп-хлопают на пол хлопья земли с потолка, а ее проклятые резцы сомкнулись вокруг моей грудины и держат меня в ее пасти крепко и надежно, как зазубренный наконечник стрелы.

Встряхивает и разрывает, я не знала прежде такой боли, такого восхитительного…

Я резко скребу по крысиным глазам когтями передней лапы и врезаюсь задними в ее брюхо. Толчок, толчок, и я чувствую, как ее шкура рвется, и жирное, что под нею, тоже рвется, а мои лапы входят в ее тело все глубже и глубже.

Встряхивает меня снова, и я чую только запахи своей крови и ее слюны, а затем острые, маленькие боли в моей спине.

Крысята. Крысята грызут меня, пытаясь помочь своей матери. Ничего не могу поделать, только впиваться задними лапами все глубже и глубже. Глубже и глубже. Я купаюсь в ее кишках. Я чувствую, как брюхо ее поддается, чувствую, как брюхо ее рвется. Да, чувствую.