Это поразило меня, ибо я знала, что ни один мужчина не может быть допущен во внутреннюю часть Монастыря. Должно быть, я издала какой-то звук, потому что бывшая Аббатиса улыбнулась.

— У старости есть свои преимущества, дитя мое. Да, слышав твой рассказ, я пожелала побольше узнать о нем. Он явился ко мне, и несмотря на тот внутренний барьер, которым он отгородился от внешнего мира, мы побеседовали. Конечно, он сказал меньше, чем мог бы, но открыл больше, чем думал.

Сейчас он стоит на перепутье нескольких дорог — ему предстоит сделать выбор, и этот выбор сделает его другим человеком. Дитя мое, нам так мало известно о Прежних. Однако, хотя мы и слышим зов благоразумия, что нужно ходить с осторожностью, нас постоянно тянет в неведомое — к тем чудесам и опасностям, которых мы не понимаем. У Керована свое наследие; в данный момент он напоминает ребенка, перед которым свалили груду сверкающих игрушек. Но из-за осторожности, появившейся в результате столь странного рождения, у него возникла сверхподозрительность. Керован опасается позволить тому, что он ощущает в себе, своим чувствам взять верх над мыслями. Да, больше всего он боится самого себя, вот потому-то его и не тянет к тем, кого он любит…

— Любит? — гневно перебила я.

— Любит, — твердо повторила она. — Однако он знает, что именно этого-то и не может себе сейчас позволить. Он чувствует себя в безопасности за этими внутренними стенами… и не только от себя самого, но и ото всех остальных. Джойсан, Керован не вернется вновь к тебе… хотя в этом он не признается даже себе самому. Потому что беспокоится… боится, что эта чуждая кровь в нем каким-то образом станет для тебя угрозой.

— Но это же неправда! — снова закричала я, с такой силой сдавив хрустального грифона, что вполне могла бы раскрошить его.

— В отношении Керована это правда. И если он не сможет разрушить внутренние барьеры…

— …или если кто-то другой не поможет ему!

Она кивнула в ответ. И еще раз, когда я добавила: