- Я вернусь в субботу, - сказал я дежурной.

   - Почему так скоро?

   - Элен переживает некий кризис, - объяснил я. Некая вымышленная космическая женщина хочет ее забрать - нет, этого я говорить не стал.

   - Надо, чтобы медсестры как можно дольше не давали ей спать. Пусть читают ей, играют с ней, разговаривают. Обычного ночного сна вполне достаточно. И никакого дневного отдыха.

   - Почему?

   - Просто я боюсь за нее, вот и все. Думаю, у нее в любой момент может начаться кататония. Этот сон ненормален. Я хочу, чтобы с нее не спускали глаз.

   - Все настолько серьезно?

   - Да, настолько серьезно.

   В пятницу показалось было, что тучи рассеиваются, но солнце выглянуло лишь на несколько минут, а потом огромная гряда облаков вновь надвинулась с северо-запада, и погода испортилась еще больше. Я заканчивал сеанс терапии довольно небрежно, несколько раз замолкая на середине фразы. Одна из пациенток рассердилась и, прищурившись, взглянула на меня.

   - Вам платят не за то, чтобы вы размышляли о своих барышнях, разговаривая со мной.

   Я извинился и постарался сосредоточиться на работе. Эта женщина любила поговорить, и мне было трудно следить за ходом ее мыслей. Но в чем-то она была права. Я не мог перестать думать об Элен. А когда пациентка упомянула про барышень, у меня в голове словно прозвенел звоночек. Ведь я общался с Элен дольше и ближе, чем с любой другой женщиной за много-много лет. Если только можно говорить об Элен как о женщине.

   В субботу я снова поехал в Миллард-Каунти. Медсестры в лечебнице были чем-то сильно встревожены. Они объяснили, что сперва не поняли, как долго она уже спит, а потом попытались ее разбудить. Утром она засыпала два или три раза, а после полудня - еще того больше. Вечером уснула в полвосьмого и спала не меньше двенадцати часов.

   - И она все время поет. Это ужасно. Поет даже по ночам. Все поет и поет.