Как-то утром, вытирая в комнате пыль, заглянула случайно — и вздрогнула: сквозь сетку трещин смотрело на нее ЧУЖОЕ ЛИЦО. Всего лишь миг, а потом исчезло. В зеркальной поверхности отразились ее глаза — удивленные и испуганные. Почудилось, что ли?.. Маринка с опаской поставила все на место и больше к зеркалу не притрагивалась, но до самого вечера нет-нет, да и возвращалась мыслями к странному происшествию. Два чувства боролись в душе — любопытство и страх. Первое оказалось сильнее. И вот, перед тем, как ложиться спать, она снова сняла со шкафа невзрачный кусок стекла.

В командирском флигеле весь вечер играл патефон: отмечали день рождения Нины, розовощекой, смешливой дочки политрука, которой исполнилось семнадцать. Лейтенант Звягин, застенчивый, неуклюжий, с тонкими усиками над верхней губой, которые, увы, не прибавляли ему солидности, танцевал с виновницей торжества, прилагая отчаянные усилия, чтобы не отдавить ей ноги, и при этом неудержимо краснел. Глядя на него, с трудом верилось, что этот большой мальчик — начальник заставы, под командой которого полсотни штыков, два станковых и три ручных пулемета и участок границы длинной в пятнадцать километров, который доверено охранять. Ему, лейтенанту Звягину доверено. А обстановка на границе неспокойная. Немцы за рекой силы стягивают. Только не хочется думать об этом сегодня, когда так мирно, так весело жужжит пластинка под патефонной иглой…

Кончилось танго. Нина и Звягин вышли на крыльцо, под бледные июньские звезды. Стояли рядом и молчали. И Нина знала, что он хочет ее поцеловать. И Звягин знал, что она это знает. Но смущался и робел и никак не мог решиться.

— Пойдем к тебе, — Нина взяла его за руку. — Ты обещал показать книги, которые получил из Москвы.

— Пойдем, — не сразу и почему-то шепотом откликнулся он.

Ему действительно пришла посылка из дома, и он давно собирался ее показать, но сейчас оба понимали, что это только предлог.