— Кажется, я понял, — виновато выдохнул Дан. — Множество голосов окликает вас, и, чтобы не разорваться, устремляясь за всеми сразу, вы идете к тому, кто зовет громче, заглушая все остальные… Память о той войне живет в каждом, даже если он и не знает об этом…
— Даже если не знает, — подтвердил шеф, и оба они посмотрели на машину так, словно она была живая.
Кирилл промолчал, устремив в пустоту неподвижный взгляд. В черной глубине зрачков вспыхивали и гасли далекие молнии.
Гроза уходила за горизонт…
Вместо эпилога
Зачем я думаю об этом?
Ведь я не видела войны…
Но жду сурового ответа
От безответной тишины.
Пылает спелая рябина,
И спит под гроздьями огня
Войной оставленная мина…
И дожидается меня.
В 1945-м, вернувшись с фронта домой, отец сжег свой дневник. По глупости сжег. Прочитал знакомой девушке несколько строк: простые солдатские мечты — о мирной жизни, о маленькой дочурке, которая появится на свет после войны, и как он будет рассказывать ей о том, что было, — и услышал в ответ: Фи! Какое мещанство!.. И от обиды ли, от мальчишеской ли гордости бросил в печку-буржуйку потрепанный блокнот, с которым до этих пор не расставался. Сгорели бесценные записи о боевых друзьях, об увиденном и пережитом, песни, стихи, адреса… Остались только память и боль. Осталось то, что всегда с нами.
Где сейчас та заносчивая девчонка, не сумевшая понять фронтовика? Да и отца давно уже нет в живых… Но мечты его нехитрые, сгоревшие в печке пророчества сбылись один к одному: и вернулся с победой, и встретил свою любовь, и дождался рождения дочери, и успел поведать ей обо всем, чем жил в те страшные годы безусый лейтенант, командир танка и разведвзвода. Вот только о дневнике своем жалел отец до самого последнего дня…