Я ещё сопротивлялся, желая продлить сон, но резкий аммиачный запах вздернул мне нос, голову; я открыл и сразу прикрыл ослепленные глаза, успев заметить странное шевеленье полуголых людей, кажущееся продолжением расплывающегося бреда. Впрочем, действительность не имела отношения ко сну: полукругом располагались ряды скамей, обтянутые мягкой искусственной кожей, стеклянные столики; я в одних плавках лежал на одной из скамей, скорее лежаков, а девушка, только что пробудившая меня нашатырем, уже уходила. Я ещё затуманенным взглядом проводил её, стараясь уловить ускользающий отблеск фарса, - и нашел: странно дисгармонировал медицинский чемоданчик с красным крестом на боку и её голая грудь - девушка была в одних купальных трусиках. Впрочем, приглядевшись, я перестал обращать внимание на единичные фрагменты; общая картина была занимательна бредовым колоритом, хотя, - как всегда случается, если затронут основной инстинкт - самосохранение, - все казалось естесственным, было уже не до препарирования субкультур.

Скажу, что все эти полуголые пузатые дядьки в простынях а/ля римлянин и так же лихо, одними грудями прикрытые девицы, сразу отошли на второй план, стоило разглядеть привязанных к столбам людей внизу на аренах.

Наше помещение, где располагался банно-санно-полуголый бордель, нависало над двумя большими аренами. Скорее, однако, эта была одна огромная желтая арена, разделенная перемычкой, так что зрители наверху пребывали в безопасности и могли смотреть, либо... не смотреть.

Арена, расположенная слева и густо посыпанная свежими опилками, имела три столба, у которых, крепко стянутые веревками, стояли мужчина и женщина средних лет и парень лет 18. По уныло-испуганным лицам, кое-где разрисованным остаточными синяками, по их обнаженным мослам (были они голые, жалкие и синие от страха), я бы признал в них бомжей. Однако, мне ли не знать, сколь малая грань отделяет человека, так сказать, приличного, от его падшей ипостаси. Малая, очень малая грань...