Какие-то совсем молодые офицеры вещали о том, что страну ждут перемены, зачитывали обращение регента к народу и армии, как святую молитву повторяли строки из проектов реформ, выкрикивали, что Кирилл предложил обсудить эти вопросы всей стране. Правда, великий князь добавлял, что должны это сделать выборные органы, представители народа… Но кому интересно было слушать последнее? Потому об «органах» старались помалкивать, не та аудитория, знаете ли.

— Колчака! Колчака! — между тем кричала экзальтированная толпа, и голос стоглавой гидры разносился на несколько кварталов окрест.

— Остановите автомобиль, — приказал Колчак шоферу. Машина остановилась, не доезжая до здания полуэкипажа нескольких десятков саженей.

Александр Васильевич многозначительно посмотрел на Смирнова, поехавшего вместе с адмиралом, одернул китель, высоко поднял голову и, выйдя из автомобиля, двинулся во двор полуэкипажа. Ему вспомнилась оборона Порт-Артура и шедшая в атаку японская пехота, артиллерийская канонада эхом отдавалась в голове, свистели невидимые пули у самого лица…

Колчак шел мимо солдат, офицеров и матросов, и те замолкали, едва завидев «их адмирала». Обветренное лицо, сжатые губы, орлиный нос — и железная уверенность в глазах. Шум постепенно затих. Все взоры обратились на Александра Васильевича.

— А ты пока что отойди. — Предыдущий оратор, из мичманов, нервно сглотнул и враз переменился: вместо уверенного и знающего все на свете морского волка показался нашкодивший гимназист.

— Вы солдаты, матросы, офицеры Российской армии и флота — или бомбисты? — вот были первые слова, с которых Колчак начал свою речь. Она рождалась прямо здесь, на этой импровизированной трибуне, но каждое слово било прямо в сердце слушателей лучше немецких пуль. — Враг в любую минуту может напасть, и дойдет до самой Москвы, пока вы здесь будете обсуждать отречение Николая Александровича и восшествие на престол Алексея Николаевича. Да, он пока что всего лишь ребенок, да, у него нет опыта правления.